Баннер
Баннер
Баннер
Также читайте нас в

 

Авторизация



поэзия

Среди других играющих детей
Она напоминает лягушонка.
Заправлена в трусы худая рубашонка,
Колечки рыжеватые кудрей
Рассыпаны, рот длинен, зубки кривы,
Черты лица остры и некрасивы.
Двум мальчуганам, сверстникам её,
Отцы купили по велосипеду.
Сегодня мальчики, не торопясь к обеду,
Гоняют по двору, забывши про неё,
Она ж за ними бегает по следу.
Чужая радость так же, как своя,
Томит её и вон из сердца рвётся,
И девочка ликует и смеётся,
Охваченная счастьем бытия.

Ни тени зависти, ни умысла худого
Ещё не знает это существо.
Ей всё на свете так безмерно ново,
Так живо всё, что для иных мертво!
И не хочу я думать, наблюдая,
Что будет день, когда она, рыдая,
Увидит с ужасом, что посреди подруг
Она всего лишь бедная дурнушка!
Мне верить хочется, что сердце не игрушка,
Сломать его едва ли можно вдруг!
Мне верить хочется, что чистый этот пламень,
Который в глубине её горит,
Всю боль свою один переболит
И перетопит самый тяжкий камень!
И пусть черты её нехороши
И нечем ей прельстить воображенье,-
Младенческая грация души
Уже сквозит в любом её движенье.
А если это так, то что есть красота
И почему её обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?
Николай Заболоцкий.

 
проза

Думаю, все, у кого есть дети, знают чеховского хирурга Вячеслава Алексеевича Савинкова, который многие годы отдал служению медицине. С какими только проблемами мы не обращались к нему — Врачу с огромным опытом работы! Многие прекрасные врачи стали профессиональными писателями — наш земляк Антон Павлович Чехов, Викентий Викентиевич Вересаев, Михаил Афанасиевич Булгаков. Часто их рассказы и повести основывались непосредственно на знаниях и опыте врача. Но и медики, вовсе не собирающиеся менять профессию, могут рассказать нам, пациентам, много захватывающе интересного, не замеченного и не понятого нами. В. А. Савинков уже публиковал в нашей газете свои зарисовки. Надеюсь, что его цикл рассказов «Будни хирурга» будет продолжен.
О. АВДЕЕВА

Вячеслав Савинков

Большой глоток воздуха

Как-то вечером, разбирая бумаги и папки на своей книжной стенке, Андрей Алексеевич обратил внимание на упавшего к его ногам смешного белого зайчонка. Он поднял его и стал рассматривать. Сразу нахлынули воспоминания о прошедших дежурствах. Бессонные ночи, тревожные дни, переживания, волнения и радость побед, когда ты торжествуешь, когда видишь выздоровление и радостные лица твоих пациентов, их родителей и родственников. И сразу, как на экране телевизора, возник образ маленькой, бледной, исхудавшей девочки с этим белым зайчонком.
Врачи, наверное, всю жизнь помнят своих трудных пациентов. Такая непостижимая память бывает только у сердца. Значит, они пропускают через своё сердце чужую боль, страдания и радость победы. Как не помнить, когда потратишь столько труда, нервов, переживаний, волнений, перелистаешь массу специальной литературы. Тем дороже она, эта победа.

Войдя в ординаторскую, Андрей Алексеевич достал из своего большого желтого портфеля журнал «Хирургия», который получал ежеквартально по почте. Полистал его. Нашёл статью «Эмпиема плевры у детей» о новых подходах в лечении этого заболевания. Начал внимательно читать статью, на страницах ставить черточки и галочки. Углубился в чтение. В ординаторской тихо и уютно, по-домашнему. От батарей отопления идет лёгкая волна тёплого воздуха. От окон наплывают и спускаются вниз волны холода. Встречаясь, перемешиваются в комнате, создавая комфорт и уют домашнего очага. Рядом на столе зазвонил телефон. Положил карандаш на страницу открытого журнала, взял телефонную трубку. И тут же услышал знакомый спокойный голос заведующего детским соматическим отделением:
— Здравствуйте, Степан Иванович. Что заставило Вас позвонить мне в это время? Как Вы узнали, что я дежурю?
— Здравствуйте, Андрей Алексеевич! Вот так получилось, трое суток меня не было в отделении. Сегодня заступил на дежурство, а тут затяжелела девочка.
— Сколько лет?
— Маленькая, около пяти. Была пневмония, сейчас похоже на плеврит. Четвертые сутки девочку лихорадит. Кашель с болью в груди, высокая температура. Резко появилась отдышка, частый, нитевидный пульс. Только ты можешь помочь. Приезжай! Жду!
— Хорошо! Вызывай скорую!
Андрей Алексеевич быстро поднялся по лестнице на второй этаж в детское соматическое отделение. Постучал в дверь ординаторской. У порога встречал Степан Иванович, как всегда с легкой улыбкой, настороженным взглядом и вечно розовыми щечками.
— Пошли быстрее в палату.
Заведующий отделением открыл дверь, пропустив хирурга вперёд. Он быстро прошел на середину палаты. Огляделся. В глубине комнаты справа у окна сидела молодая женщина с бледным осунувшимся лицом и опущенными руками. Она неотрывно смотрела на дочь. На кровати полулежала девочка. Из-под одеяла можно было разглядеть только её личико, — бледное, заостренные черты лица, синий носогубный треугольник. Но большие карие глаза смотрели, не моргая, прямо на доктора. Он откинул одеяло. В руках у девочки был белый зайчонок. Стетофонендоскопом послушал — дыхание не прослушивалось. Постучал пальцем по спинке — слышен был тупой звук. Больная малышка не могла глубоко вздохнуть.
— Как тебя зовут? — спросил доктор.
— Ириша, — ответила еле слышно.
— Ну, что, поедем ко мне в хирургию? Будешь лежать в большой детской палате, где все стены в русских сказках. Они помогут тебе быстрее выздороветь. Надо немножко помочь. Но только срочно. Ты согласна?
Глядя дяде в глаза, не моргая, спросила:
— Будешь оперировать?
— Возможно, да!
— Я не боюсь операции. Скорей бы.
Конечно, она боялась. Как боятся операции даже бывалые взрослые, но измученная болями, отдышкой, высокой температурой девочка подбадривала себя, мечтая о скором выздоровлении, избавлении от этих мук. Хирург повернулся к матери, которая стояла рядом, настороженно вслушиваясь в разговор врачей.
— Ну, что, мама, Вы согласны на операцию?
— Да, я согласна на всё, лишь бы мой ребенок остался жить. Я буду молиться за дочку и за Вас!
— Да, девочка будет долго жить, — уверенно и четко сказал хирург.
— Степан Иванович, — бросил он, — подготовьте девочку к транспортировке. В приёмном покое ребёнка переложили на хирургическую каталку. Андрей Алексеевич отдавал чёткие указания:
— Девочку в 18-ю детскую палату. Готовьте к операции. Операция начнётся через 30-40 минут . Позвоните в операционную и анестезиологам. А сам подумал: «Хорошо, что теперь есть анестезиологи, которые облегчают работу хирургам во время операции и помогают лечить. Как всегда, в ординаторскую вошел Николай Михайлович, заведующий анестезиологической службы. Он серьёзно спросил:
— Ну, что? Будем оперировать? Я ребенка посмотрел. Очень тяжелый. Но, думаю, справимся.
Надолго наркоз?
— Нет! 35 - 40 минут. Николай Михайлович, знаешь, ей долго наркоз нельзя. Может быть колапс легкого.
— Не волнуйся, мы постараемся ввести и вывести плавно. Ведь мы сделаем раздельную интубацию. Тем более, мы делали это не один раз.
— Михалыч, ей всего пять лет, и она долго болеет. Легкое резко поджато, сердце сдвинуто на два-три сантиметра.
Зазвонил звонко и трескуче телефон. Хирург взял трубку. В трубке послышался женский голос:
— Операционная готова.
— Хорошо, — мягко ответил он. В палате девочке сделали укол. Она уснула. Медсестра бережно уложила малышку на каталку и укрыла одеялом. В правой ручке девочка держала своего зайчишку. Мать стояла с опущенными руками, они повисли, как крылья раненой птицы. Взгляд был обращен вдоль коридора, по которому дочь увозили на операцию. В глазах ее были страх, тоска и надежда о спасении её кровиночки. Ведь известно, что страждущий хочет всегда верить во врача — целителя.
Операция прошла успешно. Девочку перевели в послеоперационную палату. Иринка спала спокойным сном. Она не слышала, как её привезли, переложили на кроватку в отдельную детскую палату со специализированной медсестрой.
Малышка была обвешена проводами разного цвета. А из правой половины грудной клетки шла длинная жёлтая резиновая трубка. Она спускалась вниз под кровать к одной из двух пирамидальных банок со стеклянными трубочками. А от первой пирамидки шла длинная трубка жёлто-коричневого цвета, похожая на ползущую змею. В другой банке, которая была налита на одну пятою ёмкости, находилась светлая жидкость. При вдохе ребёнка она булькала пузырями.
Не спеша вошел после операции Андрей Алексеевич:
— Ну, что скажите, волшебники? Как самочувствие нашей девочки?
— Удовлетворительное! — ответила молодая медсестра, не оборачиваясь, продолжая шприцом вводить в резиновую трубочку, скрытую под одеялом, лекарство. Хирург присел на край кроватки. Смотря на циферблат своих часов, посчитал пульс, дыхание. Приподнял и посмотрел первую банку. Там внизу, на дне банки, толстым слоем лежал светло-серый жидкий гной, а вторая банка, как бы в такт дыхания напоминала о себе бульканьем.
— Леночка! — позвал он сестру. — Будьте добры, очень внимательно следите за банками. Если перестанет булькать, немедленно зовите анестезиолога и обязательно меня. Я буду в отделении.
Через сутки, когда стабилизировалось здоровье, девочку перевели в 18-ю детскую палату, где дети громко разговаривали, смеялись, обменивались своими игрушками и книгами. А тут они притихли, разговаривали вполголоса. Старались ходить тихо, неслышно. Ирочка лежала с закрытыми глазами, ровно и глубоко дышала. Мама сидела рядом у кроватки на стуле и не сводила грустных глаз со спящей дочери. И как наказывала медсестра, периодически посматривала на банки и трубочку, находившиеся на боку.
Прошло несколько дней. Утром, как всегда, начался ежедневный обход. Буднично в палату вошел Андрей Алексеевич и заметил какое-то изменение. Осмотрелся, внимательно оглядел всех ребят, лежащих в кроватках. Все держали по игрушке. У детей было приподнятое весёлое настроение. Они наперебой стали объяснять причину своего шумного восторга.
— Она разговаривает с нами, показала нам своего зайку. Зайку-спасителя. Она говорит, это он её спас.
Врач посмотрел на банки, в которых видно дыхание девочки.
— Ну, что, Ирочка, скажешь мне? Как чувствуешь себя и чего хочешь? — спросил он, присаживаясь на край её кроватки. Заметно уменьшилось отделяемое из плевральной полости. Видно, легкое расправилось, меньше стало пробулькивать.
— Это хорошо, — заметил доктор. — Лицо порозовело, стало свежее, кожа потеряла мраморную бледность. Карие глазки светились тихим вопросительным светом. Малышка ответила тихим твердым голосом:
— Спасибо, дядя Доктор Айболит, что дал мне большой глоток воздуха. Видишь, как я дышу. Только немножко болит в боку, вот здесь, — откинула ручкой одеяло и показала место, где трубка соединялась с её телом. — Спасибо!
— И тебе, Ирочка, спасибо, дорогая моя! Кушать хочешь? — Да! — Очень? — Очень!
— Мама,— сказал хирург, — ей можно кушать всё, только понемногу. Особенно фрукты, кроме мандаринов. Они часто дают аллергическую реакцию.
Мать стояла рядом, лицо ее излучало поток радости и облегчения, а глаза всё же оставались грустными и наполненными страхом за дочь.
Лечение продолжалось. Более двадцати дней девочка находилась в отделении. Часто менялись банки, трубочки. Периодически промывалась плевральная полость. Ежедневно —уколы, перевязки, таблетки, микстуры. Потом физиотерапевтические процедуры. Сначала девочка сидела в постели, с трубками и банками, потом на короткое время пережимали трубочку, и она начала ходить по палате. Иногда выходила в коридор. Все Ирочку знали, и даже взрослые с почтением с ней здоровались. Она стала знаменитостью хирургического отделения. Потом была выписка с короткой трубочкой на амбулаторное лечение.
Операция и лечение таких больных детей требует от всего медицинского персонала отделения большого терпения, ласки, ежедневного постоянного трудолюбия, особенно от лечащего врача. Потом девочка долго еще наблюдалась в детской поликлинике, периодически посещая и хирурга.

Последний раз Ирина появилась в ординаторской хирургического отделения на следующий день после выпускного бала и подарила врачу свой детский талисман — белого зайчонка с длинными ушами. В кабинет вошла стройная девушка с большим белым бантом в волосах, с большими карими глазами, со слегка вздернутым носиком. Сказала:
— Здравствуйте, Вы меня узнаёте?
— Конечно.
— Спасибо за моё спасение! Дарю Вам самое дорогое и сокровенное. Возьмите мой талисман, зайчонка!

 
проза

 

Вячеслав Савенков

 

В комнате отдыха дежурного медперсонала станции скорой помощи, на отдельно стоящей кушетке, обитой дерматином ярко коричневого цвета, лежал молодой русоволосый мужчина лет 30-32 в спецодежде. Рядом на стуле висел белый халат — символ чистоты и принадлежности к медицине. У края кушетки стояли ботинки 44-го размера на толстой подошве, так называемые всепогодные скороходы, обеспечивающие хождение в любую погоду, что необходимо сотрудникам скорой помощи.
Константин Алексеевич открыл глаза, вскинул левую руку, посмотрел на часы. Они показывали семь часов двадцать девять минут. «Сколько же времени проспал? — подумал он. — А мне показалось, я только прилег. Весёлая ночка. Сегодняшнее дежурство столь насыщенно вызовами, что некогда головушку приложить к подушке. Но всё же удалось поспать целых полтора часа. Намного лучше себя чувствуешь. Спасибо коллегам, дали отдохнуть. А может, пустяковые вызовы были под самое
утро.
— Сегодня должна быть хорошая погода, судя по утренней заре и росе.
Да и солнышко светит ярко в окна нашей службы.
Мягкие солнечные лучи проникали в помещение, освещая стены и все предметы, находящиеся в комнате. Константин Алексеевич поглядел через дверной проем на настенные часы, висящие над столом дежурного диспетчера, потом на свои ручные часы. Время на обеих часах разное.
— Который час? — спросил он диспетчера.
— Вы что не видите? — ответила она.
— Нет, вижу, но на всех часах разное время. А на ваших «золотых», лежащих около журнала?
За столом сидела женщина средних лет, темноволосая, с чуть потухшим взглядом. В уголках темно коричневых глаз — еле заметные мелкие морщины в виде гусиных лапок. Морщинки вокруг рта. Загорелое лицо, выражающее усталость. Она ответила своим, как всегда ровным спокойным голосом, взглянув на часы:
— Семь часов, тридцать четыре минуты.
Ну вот! Точное время 7 часов 32 минуты. До конца смены осталось 28 минут.
— Машин нет? Все на выезде? — спросил он, выглянув в окно.
— Все машины на вызовах, — ответила ровным голосом Анна Николаевна.
По профессии она — фельдшер бригады скорой помощи. Её сегодняшнее дежурство в качестве диспетчера — просто подработка. По существу, это фельдшер с большой буквы. С добрым уравновешенным характером, с большим практическим стажем работы на селе и на скорой помощи. В районе её знали и стар, и млад. В помощи Анна Николаевна никому никогда не отказывала. Но была замкнута, малоразговорчива. Редко кому из сотрудников удавалось увидеть её улыбку. Константин Алексеевич знал и помнил со студенческой скамьи, когда был у нее стажёром на практике в скорой помощи. С того времени и по сей день её поведение и манера говорить остались те же. Возможно, на её характер наложила свой отпечаток прошедшая жизнь. Одна растила сына. Одевала и обувала на свою мизерную зарплату. Всю жизнь экономила, как могла и где могла. За отличную работу получила двухкомнатную квартиру. А когда женился сын, отдала квартиру молодожёнам, а сама ушла в полуразрушенный родительский дом. Чтобы было им хорошо, умудрялась на дежурстве приготовить им завтрак. Вовремя разбудить их на работу, накормить и дать свёрток с собой. Если кто-то из сотрудников встречал её с кастрюлями и с большой клетчатой домашней сумкой, то видел, — лицо её светилось мягким, нежным материнским cветом. С радостью говорила:
— Своим гулюшкам несу. Пусть поспят хоть часик лишний. Ещё наработаются.
Медицинский работник она была отменный. Когда приезжала на вызов, оказывала помощь спокойно, без суеты и эмоций. Отвечала на вопросы, выполняя в то же время различные манипуляции. Говорила ровным спокойным голосом. Своим примером учила молодых врачей и студентов-практикантов, как надо себя у постели больного — никаких лишних слов и движений. «Жаль, что теперь таких мало, — подумал молодой врач.
Неожиданно, резко, с надрывом зазвонил телефон, стоящий на столе диспетчерской. Анна Николаевна сняла трубку и услышала взволнованный мужской голос. Он просил срочно приехать:
— Очень плохо с женой.
Анна Николаевна записала адрес, фамилию, возраст больной, после чего обратилась к врачу.
— Извините, тут поступил вызов в соседний дом, через дорогу. Очень плохо с женщиной. Вы не подойдете? Первый подъезд, второй этаж, направо. Как только вернется машина, пошлю сразу к вам.
Константин Алексеевич посмотрел на свои часы, они показывали 7 часов
47 минут, и подумал:
— Осталось 13 минут до конца смены дежурства. Но ведь не бросишь человека в беде.
Одел халат, взял сумку врача и молча вышел. Тут и вправду было не далеко. Перешёл дорогу, зашёл в подъезд, поднялся пo деревянным скрипучим ступеням на второй этаж, нажал кнопку звонка. Открыл дверь мужчина средних лет, в полосатых пижамных брюках и майке. Осунувшееся небритое лицо было взволнованно, растерянный взгляд вопросительно смотрел на врача. Застиранная майка оттеняла его бледное лицо. «По виду этот человек не спал всю ночь», — подумал Константин Алексеевич.
— Вы звонили на «скорую» сейчас?
— Да, я. Проходите в спальню, — жестом руки указал на дверь справа, —
там моя жена.
По его виновато растерянному виду и чуть плачущим глазам, в которых стояли большие бусины слез, врач понял — большая смертельная опасность стоит рядом с этой женщиной. С женой, с близким дорогим ему человеком. Вместе они прошли много лет, прожили тяжёлые послевоенные годы, скитались по дальним гарнизонам, растили детей, водили в школу. Ближе и дороже её в жизни нет.
Врач перешагнул порог комнаты, увидел большую железную двуспальную, с никелированными спинками, кровать. На ней лежала женщина, накрытая ватным атласным одеялом, натянутым до подбородка. Лицо женщины было смертельно бледно, губы бледно-синего цвета. Черты лица заострились. Веки опущены, слегка
подрагивают. Зашевелились синюшные губы. Больная чуть слышно сказала:
— Мне очень плохо. Болит живот, — веки тут же опустились, будто они
смертельно устали.
Врач взял левую руку за запястье, нащупал пульс. Он слабо прощупывался, слишком частил. Откинул одеяло, чтобы прощупать живот и установить, где же болит. Нательная женская рубашка в нижней части была пропитана алой кровью. Взгляд опустился ниже. Ноги, особенно стопы, иссиня бледные. Константин Алексеевич всё понял: нельзя ждать или медлить, срочно в больницу. Промедление может привести к большим неприятностям. Он быстро вышел из спальни.
— Где у вас телефон?
— Вон синий, у зеркала, — мужчина указал в правый угол коридора. Врач
снял трубку, быстро набрал «0З», спросил:
— Машина есть?
— Нет. Каков диагноз? Что мне писать в журнале? — ответила диспетчер.
— Криминальный аборт, который сделан где-то на стороне или дома. Анна Николаевна, срочно, cito! Нужны носилки и машина. Если нет машины, несите бегом носилки, у нас мало времени. Если встретите любую машину, какая попадётся на вашем пути, останавливайте и гоните сюда именем закона и христианской совести.
Повернувшись вполоборота к хозяину квартиры, голосом, не терпящим возражений, сказал:
— Быстро на станцию cкорой помощи за носилками, бегом! — набрал номер «02». — Здравствуйте, я врач скорой помощи. У нас на станции в данный момент нет ни одной машины. На Люблинской улице погибает женщина. Я знаю, у вас есть УАЗик, помогите, пожалуйста, пусть срочно подъедет по этому адресу. Прошу вас, умоляю!
На том конце провода оперативный дежурный офицер ответил четко, резко:
— Высылаю!
Позвонил повторно на «0З». Ответа не последовало. Значит, идут. В то же самое время щёлкнул замок, дверь в квартиру открылась. На пороге стояли хозяин жилья и фельдшер, держа брезентовые раздвижные носилки. Врач одним заученным движением, резко раздвинул носилки и поставил на пол. На них постелил ватное одеяло. Бережно с кровати переложили больную на носилки, второй половиной одеяла накрыли. С помощью соседа, двух медицинских работников и мужа спустили их по лестнице cо второго этажа и вынесли на улицу. В одночасье к подъезду подъехала милицейская машина. Шофёр открыл задние двери. Носилки быстро поставили в машину. Врач сел в салон машины вместе с больной. Посчитал пульс, сделал два укола. Старшина милиции быстро захлопнул двери и сел за руль. Машина тронулась. Константин Алексеевич, обратившись к водителю в переговорное
окошечко, тихо сказал:
— Пожалуйста, не трясите, но как можно быстрее. В гинекологическое отделение, на станцию, где роддом, в тот корпус.
Старшина знал все улицы и проулки своего маленького заштатного городка. Быстро подъехал к дверям гинекологического отделения. Врач нажал на звонок у двери и пошел помогать выносить носилки с больной. Шофёр открыл задние двери, взял носилки за ручки и стал вытаскивать. Врач быстро подошёл, взялся за вторые ручки носилок. Они понесли больную в отделение. Дверь гинекологического отделения распахнулась, в дверях стояла полногрудая, розовощекая акушерка и спрашивала:
— Что случилось? Кого привезли?
— Прошу быстро каталку и всех свободных медработников в приёмное
отделение. Тяжелая больная!
Носилки с больной внесли в помещение. Санитарка подкатила каталку.
Больную быстро переложили и накрыли чистой простыней и одеялом
отделения. Застёгивая халат, в приемное отделение вошёл заведующий гинекологического отделения Николай Иванович Козлов:
— Что здесь случилось? Почему много сотрудников? Почему не на рабочих местах?
Врач скорой помощи ответил, кладя на стол сопроводительный наряд:
— Криминал, больная потеряла много крови. Кровотечение с двух часов
ночи.
Заведующий откинул одеяло, посмотрел. Накрыл обратно. Пощупал
пульс на запястье, посчитал. Чётко сказал:
— Быстро в операционную. Необходима одногруппная кровь. Определите
группу крови, резус. Капельницу в обе руки.
Медсестра поднесла специальную тарелочку с маркировкой. В ней чётко
определилась 3-я группа. В отдельной выемке определился резус положительный. В момент передачи больной подошла старшая сестра и доложила:
— В отделении переливания телефон не отвечает. У нас в данный момент
такой группы нет. Только одногруппная плазма.
Гинеколог, занимавшаяся больной, доложила:
— Больной стало хуже. Сейчас необходимо прямое переливание тёплой крови!
— У меня, как и у больной, 3-я положительная кровь. Возьмите у меня, —
сказал Константин Алексеевич.
— Быстро его тоже в операционную. Дайте ему операционную форму, стерильную. Раздевайтесь. Как вас там?
— Константин Алексеевич.
— Идите в операционную, переодевайтесь. А вы, операционная сестра,
подготовьте систему черномордика.
Всё было подготовлено быстро и четко. Заведующий командирским тоном сказал:
— Начинайте прямое переливание крови. Это большая ответственность, равносильная большой хирургической операции. Должна абсолютная стерильность.
— Нина, а вы будете считать шприцы, только громко, — обратился он к молоденькой черноглазой и черноволосой медицинской сестре. — Нам бы
перелить хотя бы сто кубиков. Остановить кровотечение, а уж потом оперативное лечение.
Процедура продолжалась в течение сорока минут. Перелито было 160 миллилитров тёплой свежей крови. Губы и щеки больной порозовели. Дыхание стало ровнее и реже. Врач-акушер, следящая за артериальным давлением и пульсом, громко, со вздохом сказала:
— Артериальное давление стабилизировалось, пульс стал реже, хорошего наполнения и напряжения.
Заведующий выразил благодарность:
— Закончили прямое переливание крови без побочных реакций и осложнений. Всем спасибо!
Врач встал c кушетки. В раздевалке переоделся, обулся. Вышел на улицу. Свежий утренний ветерок легонько обдувал лицо и шею, как будто маленькими, нежными, слегка холодными ладошками гладил щеки. Сoлнышко выплескивало на него бесчисленное количество лучей тёплых и ласковых. У Константина Алексеевича слегка закружилась гoлoвa. По всему телу прошли умиротворение и благодать от того, что на сердце легко и радостно, спали с плеч груз ответственности и длительное
напряжение.
Перед ним стояла милицейская машина, на том самом месте, где остановилась.
Старшина, высунувшись из кабины, подозвал врача:
— Доктор, я вас жду. Поехали. Я вас отвезу, куда скажите. Дежурство наше с вами сегодня кончилось.
— Ну, конечно, в хирургию, меня там ждут пациенты.
Константин Алексеевич открыл дверцу машины, стал садиться, пошатнулся, но удержался.
— Что с вами, доктор?
— Просто закружилась голова, сейчас пройдет. Видно немного устал. Ночь длинная была. А возможно, свежий утренний воздух вскружил молодцу голову, — улыбнувшись, сказал он.
Водитель с шумом захлопнул дверь. Нажал на акселератор, мотор заработал ровно и четко. Обернувшись к врачу, сказал:
— Мы с вами делаем одно общее важное дело. Вы спасаете жизнь
людей, охраняете их здоровье. А мы охраняем общество от грязи человеческих низменных страстей и гадостей. Тем самым пытаемся улучшить жизнь общества. Я рад, что внёс маленькую толику в спасение человека.
— Я тоже очень рад и горд за нашу медицину и милицию. Что рука об руку мы делаем одно общее дело.

 
поэзия

По иудейскому когда-то приговору

Христа священники по-варварски казнят. 

Взамен его они дадут свободу вору, 

А Иисус жестоко на кресте распят. 

Уже Христово тело очень засмердило, 

Но в воскресенье рано утром он воскрес. 

Три дня спустя там Магдалина проходила 

И обомлела: Иисус с креста исчез. 

К Всевышнему на небо наш Христос вознесся. 

Над бездной тьмы всегда преобладает свет. 

От Бога нам, православным, шанс дается - 

Кто в Бога свято верит, тем и смерти нет. 


Христос воскрес, настала наконец-то Пасха. 

Везде вокруг всех зрамов крестный ход идет, 

И воскресение Христа вся славит паства,

Народ о здравии его везде поет. 

Ни на минуту в храме хор не умолкает, 

Священники одеты в белые цвета

И песнопением Иисуса прославляют, 

Распахнуты широко царские врата. 

Идет все люди после храма разговляться,

Был впереди семинедельный строгий пост.

Все будут пищей освященной вкушаться: 

До праздника домашний стол был очень прост.

Теперь на нем кулич пасхальный, пасха, яйца, 

Которые раскрашивают раз в году. 

Такие разноцветные, на них дивятся:

Они ведь символ жизни - продолжение в роду. 


Традиция у нас - «христосовать» друг друга:

Поздравить поцелуем с праздником Христа

Своих родных, знакомых, близких, просто друга - 

Твоя душа от грязных помыслов чиста! 

Из-за застолья все идут повеселиться: 

Качели, карусели, водят хоровод. 

Все от души желают в праздник насладиться, 

Гуляет, развлекается честной народ! 

Ведь Пасха - символ есть добра, над злом победа, 

И свет над тьмой символизирует она. 

Христос об искуплении грехов поведал,

Спас человечество от дьявола сполна. 


Не пожалел Всевышний собственного Сына, 

На растерзание он сатане отдал, 

Но все же власть его над демоном всесильна, 

И час освобождения Христа настал.

А, искупив грехи людей - Христос на небо. 

Мы Иисусу заздравную поем, 

А также и  в вине, в насущном Божьем хлебе, 

Мы жертвоприношение в себе несем. 

Весны начало, пробуждается природа. 

Сошли снега, и птицы с жарких стран летят, 

И для народа Пасха - лучший праздник года! 

Деянья Бога чудеса для нас творят. 

Л.Чудайкина

 
поэзия

Не ропщи на суровую долю, 

Крест тяжелый покорно неси, 

Уповай лишь на Божию волю, 

На терпение силы проси.


Бог послал тебе все испытанья, 

Чтоб окрепнуть в тяжелой борьбе.

Эти муки и сердца страданья

В жизни бренной - на пользу тебе. 


Не ищи средь людей утешенья, 

Оправданья от ближних не жди.

Обрести если хочешь спасенье, 

В Божий храм помолиться иди. 


Пред иконой склонись головою, 

Предаваясь молитве в тиши. 

Бог незримо протянет ладони,

Как целитель мятущей души. 

Алла Керяшева

 
поэзия

Жаждет наша душе очищенья, 

Грех людской - бесконечная нить.

Мы у Господа просим прощенья,

Чтобы душу в грехах не топить.


Наш Спаситель нам много прощает,

Видит беды заблудших своих.

Всех Он любит и всем помогает, 

Нет у Бога родных и чужих. 


Только мы позабыли про святость, 

Ту, что в Библии Бог даровал.

Эгоизм, зависть, злобу и жадность 

Грешник в век 21-й избрал.


Все ошибки, как плазма, сгустились, 

Гложут сердце, и душам невмочь. 

В ведь в Божьей купели крестились,

Чтобы все искушения - прочь. 


Боже вечный, Господь наш, Спаситель, 

Дай нам разум по-доброму жить. 

Помоги на, премудрый Учитель, 

Чтобы душу в грехах не избить. 

В.Есечкина 

 
проза

На службе людям — на службе Богу.

Прекрасный величественный трёхпрестольный храм во имя Зачатия Пресвятыя Богородицы был воздвигнут владельцами села Лопасня боярами Васильчиковыми в XVII веке. Ветвь эта вымерла, а имение наследовали сёстры Гончаровы, Наталья и Надежда Ивановны, племянницы по отцу Натальи Николаевны Пушкиной, вдовы поэта. Мать их была рождённая Васильчикова. Большое торговое село Лопасня расположено было в 70-ти верстах от Москвы в Серпуховском уезде и состояло из двух слившихся между собою сел, — так что в нём было два прихода, две школы, а впоследствии и городское училище. Район был фабричный, так как при селе была фабрика ситцев, служившая хорошим доходным источником для сельчан. Кроме того, они возили дрова на станцию, а те, кто имел возможность открыть торговлю, наживали иногда и крупные состояния. Земля в этой местности была не хлебородная, и крестьяне, не имевшие побочного заработка, очень нуждались. Молодёжь часто уходила в Москву в ученье, и близость столицы давала себя чувствовать сильно и не всегда благоприятно.
Усадьба Гончаровых была расположена в конце села напротив Зачатьевской церкви, через дорогу. Помещичий дом был старинный, большой, трехэтажный, поместительный. В нём было до сорока комнат. За ним был красивый липовый парк с семью прудами, расположенными уступами один над другим. Дом этот родственники Гончаровых в шутку прозвали «санаторий». Каких только гостей, кроме родни и друзей хозяев, не перевидали его старые гостеприимные стены: сестра милосердия, переутомлённая своей тяжелой работой; измученная неудачной жизнью учительница; чья-то горничная — девушка, больная туберкулезом; курсистка из дальней губернии, проводившая здесь свои каникулы; гимназистка, оставленная по болезни на второй год, родители которой не имели средств приготовить её к переэкзаменовке; крестьянская девочка-сирота, выбивающаяся в учительницы начальной церковно-приходской школы; да и многие другие — всех не перечесть, — иногда просто нуждающиеся в отдыхе в тихой деревенской обстановке, промелькнули перед моими глазами в счастливые годы моей жизни в Лопасне.
Я жила в имении сестёр Гончаровых, готовясь к поступлению в институт. Сердечное материнское отношение ко мне Натальи Ивановны Гончаровой на всю жизнь запало мне в душу, да не только мне одной, а, я думаю, всем тем, кому посчастливилось побывать под её тёплым крылышком. Она была необыкновенно обаятельна. Более кроткого, добросердечного, ровного и мягкого человека трудно было себе представить. Её рассказы из народного быта, с которым она постоянно соприкасалась, были бесподобны; и, бывало, доведя всех нас до слёз от смеха, она присоединялась к нам и сама заразительно смеялась. У неё были прекрасные русые волосы, и говорят, что до самой смерти она не изменилась.
Был у неё тяжёлый крест: от усиленного занятия вышиванием у неё в молодости сделалось кровоизлиянье в глазу, и он ослеп. Это отразилось и на другом глазу, которым она стала видеть, как через плёнку, и Наталье Ивановне всю жизнь грозила полная слепота. Все усилия глазных врачей русских и заграничных, которых ей удалось посетить, были сосредоточены на том, чтобы спасти её единственный полузрячий глаз. Чужое горе её всегда сильно волновало, но своё собственное несчастье она переносила замечательно, стойко и мужественно, никогда не жалуясь.
Наталья Ивановна была по призванию педагогом: начала она с того, что с восьми лет научила читать свою пятилетнюю сестру Надежду. А шестнадцати лет взяла на себя учительские обязанности в церковно-приходской школе. Сначала ей поручили младший класс, а когда увидели, как успешно ведёт она дело, то и всю школу. В Лопасне прихожане избрали её попечительницей прихода. Любимым её детищем была церковно-приходская школа, стоившая ей многих забот и денег. Стояла она рядом с церковью и домами причта. Наталья Ивановна расширила и перестроила её за свой счёт. Школа была трёхгодичная, и Наталья Ивановна тщетно и настойчиво добивалась открытия четвертого класса. Из-за бумажной волокиты это ей так и не удалось. Тогда она со своими сотрудниками — батюшкой, учителем-диаконом и учительницей создала четвертый класс неофициально. Все они были молоды, делом своим увлекались ревностно и в четвертом классе работали безвозмездно. В селе их уважали, и, хотя была ещё и земская школа, крестьяне стремились поместить своих детей именно «к Наталье Ивановне». Окончившим четвертый класс она от себя покупала в награду краткую «Русскую историю», не входившую в курс начального образования. Характеризует церковно-приходскую школу Натальи Ивановны следующий случай: был там мальчик ленивый и озорной. Вместо того, чтобы его исключить, как бы это сделали повсюду, педагоги решили провалить мальчика на всех экзаменах, чтобы продержать его подольше в школе и исправить своим влиянием. Наконец, стало невозможным оставлять мальчика по возрасту, и его с грустью выпустили, считая все усилия напрасными. Но оказалось иное: выйдя из школы, мальчик не только совершенно изменился, но оценил весь положенный на него труд и стал преданным человеком своей школе и своим воспитателям, изо всех сил стараясь доказать им свою благодарность. Наиболее одарённых детей, которые стремились учиться дальше, готовили к поступлению в средние учебные заведенья, Наталья Ивановна — главным образом к французскому экзамену, а отец диакон — к латинскому, и выводили их в люди. С малоуспевающими и переросшими уже школьный возраст она занималась отдельно. Из-за революции она не успела осуществить свою мечту: открыть в одном из флигелей своего дома высшую начальную школу для девочек с рукодельными классами. Только в летнее время гостившая в имении учительница рукоделья учила желающих шить. (Уже во время войны 1914-1917 годов в Лопасне была открыта высшая начальная школа с курсом прогимназии).
<...> Попечительницей лопасненской школы считалась её старшая сестра Екатерина Ивановна, а Наталья Ивановна исполняла её обязанности. В Лопасне устроила она ясли для маленьких детей, матери которых работали, и заботилась о земских яслях в соседней деревне.
Наталью Ивановну нельзя себе представить без её вечного вязанья в руках. Вязала она даже на ходу. Обвязывала главным образом детей обеих школ, служащих имения и многочисленных бедных людей. Вязала и её сестра Надежда Ивановна, а их двоюродная сестра Софья Александровна Павлова, которая с ними жила, шила. Совместно они одевали всех бедных детей села два раза в год: на Рождество и на Пасху. Если они работали вместе, то одна из них читала вслух книги религиозного или исторического содержанья. Наталья Ивановна из-за глаз читать не могла. Ей было разрешено врачами читать всего один час в день. Мы
знали, что это было для неё большим лишением, но она никогда об этом ни одного слова не говорила. Все ящики комодов у сестёр были наполнены изготовленными впрок вещами, которые с искренним сердечным участьем раздавались по мере надобности нуждающимся. Кроме того, стояли и другие, нагруженные ими, один на другом, ящики. Непрерывно осаждали сестёр Гончаровых своими просьбами всевозможные бедные люди — старушки, больные, матери семейств и просто обременённые горем крестьяне. Приводили к ним сирот, приносили брошенных младенцев. Всех надо было утешать, лечить, пристраивать, помогать советом, вещами и деньгами, которых в доме было не много. Сельскую бедноту поручалось разыскивать горничным девушкам. Они же развозили вещи. Чужим горем Наталья Ивановна трогалась до слёз. И не только одним крестьянам, а всем, кого Бог посылал ей, и кто мог бы в её доброте нуждаться, помогала она, чем могла.
Был такой случай: оглохла от открывшейся гнойной течи из ушей двухлетняя Нюша, дочка одной бедной овдовевшей крестьянки, и, не слыша чужой речи, стала неметь. Мать её была в отчаянии. Тщетно возила Наталья Ивановна девочку к московским специалистам: они признали её неизлечимой и обреченной стать глухонемой. В это время, в 1911 году, произошло в Курской губернии прославленье мощей святителя Иоасафа Белгородского. Наталья Ивановна повезла её туда. Когда они приехали, прославление только что совершилось, и стеченье народа в монастыре было такое громадное, что к мощам новопреставленного угодника Божьего подойти было сразу невозможно. Но монахи, увидев больного ребенка, провели их к раке Святителя внутренними ходами через царские комнаты. Государь только что уехал. Как только Нюша приложилась к святым мощам, она вдруг громко вскрикнула: «Ушки мои, ушки мои!» Наталья Ивановна взяла её на руки и унесла. Течь из ушей прекратилась тотчас же. В Москве лечившие девочку врачи признали её совершенно здоровой и сказали, что говорить она будет нормально. К Наталье Ивановне Нюша страшно привязалась. Она постоянно прибегала к ней. При выходе из храма шла с ней домой, держась за её руку, причем беспрерывно болтала что-то непонятное, как дети, которые начинают говорить. Однажды она рассказала какую-то длинную историю, и удалось разобрать, что она говорит: «Когда ты будешь старенькой, я буду тебя водить!» Понемногу Нюша научилась говорить нормально. Но прозвище «глухушки» за ней удержалось.

Неблагодарностью Наталья Ивановна хотя и огорчалась, но отношения своего к людям не изменяла. К мелким обманам она относилась снисходительно, с добродушным юмором. Крестьянский быт хорошо знала и раз сказала мне: «Когда они доберутся до нашей помещичьей земли, то сделать уже ничего будет нельзя!» Она предвидела, что это произойдет. Но пока этого не было, и помещики продолжали спокойно владеть своею землёю (10% пахотной земли из всей земельной собственности). На своё жертвенное служенье народу Наталья Ивановна смотрела как на службу Царю и родине. В ней силён был дух старого служилого русского дворянства. По её строгим убежденьям, дворяне-помещики обязаны были жить в своих именьях, сами вести своё хозяйство и всеми силами помогать крестьянам и материально, и духовно, и поддержать в них веру в Бога и преданность Царю, перед которым она благоговела. Жертвенность и исполнение своего долга, в какое бы положение жизнь человека не поставила, она соблюдала во всей их незыблемости. С грустью воспринимала она то, что помещики или продавали именья, уклоняясь, таким образом, от своего прямого долга, или смотрели на них только как на доходную статью, а не как на несенье государственной повинности. Оставляя трудовую деревенскую жизнь и меняя её на более лёгкую городскую, они порывали с землей, со всеми традициями и часто уклонялись в неверие, как и соприкасавшиеся с городом крестьяне. Последнее явление Наталья Ивановна наблюдала в Лопасне <...>.
Именье своё сёстры Гончаровы получили разорённым. Наталья Ивановна привела его в порядок, насколько это было возможно, и сама вела, вставая утром в одно время с рабочими. Пахотной земли было в имении мало. Доходной статьей было молочное хозяйство, и она им тщательно занималась, изучала литературу по этому вопросу и обязательно присутствовала в пять часов утра на дойке коров, проверяла удой, вела счета. Она ввела платный отпуск для служащих, задолго до того, как этот вопрос был поднят, просто по здравому смыслу. Требования времени она понимала и допускала необходимость высшего образования и  самостоятельного труда даже для девиц высшего круга. Она очень ценила в людях привязанность к своей работе и сочувствовала тому, что в среду старого дворянства входило за свои заслуги дворянство новое. Но барского либерализма она не признавала, потому что не верила в его искренность, и ни за что не хотела, чтобы в России произошла революция. Её вера была крепкая, прадедовская. Человек она была цельный, сильного духа, и сердце её было прямое и любящее. Видела я Наталью Ивановну в последний раз в 1916 году. Она сознавала, что в стране творится что-то неладное, особенно её беспокоило распространившееся неверие, но близости революции она не чувствовала, хотя видела все предпосылки.

Однако революция в России произошла. Наталья Ивановна в это время была в Москве. Спешно вернулась она в Лопасню. Там волновались крестьяне, но не политически: они требовали себе всю помещичью землю. Поладила она с ними на том, что пахотная земля отошла к ним, а молочная ферма осталась за Гончаровыми, таким образом, отношения сохранились хорошими. Но долго ей работать в усадьбе не пришлось. Советское правительство выселило всех прежних владельцев из их имений, и Гончаровы переехали в Москву, где их родственники ещё имели особняк. Зарабатывать Наталья Ивановна стала вязаньем и уроками французского языка. А крестьяне, приезжая в Москву, останавливались у своих бывших помещиков и привозили им деревенские продукты <...>.
В конце концов, правительство выселило Гончаровых и их родственников и из Москвы. Тогда они поселились в Сергиевом Посаде на «берёзовой аллее», которая вела из Лавры в Гефсиманский скит, к «Черниговской». Однако пришёл день, когда оттуда их всех попросту сослали. К счастью, Наталье Ивановне пришлось ехать недалеко, в Юрьев-Польский Владимирской губернии. Обеих сестер своих она к этому времени уже похоронила. С ней была её верная девушка Груша, выдававшая себя за её племянницу. Стоит ли говорить, что отношение Натальи Ивановны к её когда-то многочисленной прислуге всегда было самое материнское. В моё время при ней состояла Катя, дочь бывшего крепостного повара Михайлы, проживавшего в Лопасне при доме и получавшего от господ по старости пенсию. Когда Катя вышла замуж, её наделили землёй и домом. Заменила её Груша, которая и ухаживала за Натальей Ивановной до самой её кончины. Скончалась она в ночь на 5-е января 1934 года от удара, приготовившись накануне молитвенно к Богоявленскому
водосвятию. Ей было 70 лет.


***
Передо мной лежит письмо. С трудом разбираю написанные слабым почерком слова, её последний завет: «А пока будем молиться, чтобы Господь простил нашу несчастную родину...»


На снимке: (слева направо) Наталья Ивановна Гончарова, Мария Александровна Павлова (вторая жена А. А. Пушкина), Екатерина Ивановна Гончарова, Надежда Ивановна Гончарова на веранде дома усадьбы Зачатье. Фото начала ХХ века.

 
Последнее из эфира Кометы

Итоги недели_30 сентября.
Эфир Кометы
03.10.2016

Итоги недели_23 сентября.
Эфир Кометы
24.09.2016

Итоги недели_16 сентября.
Эфир Кометы
20.09.2016

Гость в студии: Политолог С. Поляков - о выборах 2016.
Эфир Кометы
10.09.2016

Гость в студии: П. Хлюпин о чеховском традиционном беспределе.
Эфир Кометы
10.09.2016

Последние коментарии

радио "Комета"