Блоги на Лопасне - Культура, история, жизнь

Хожу по чеховской усадьбе, любуюсь цветущими фруктовыми деревьями, цветущей сиренью. Мелихово наполнено толпами людей, которые сотнями бродят рядом со счастливыми лицами. «А ты была там-то? – разговаривают они между собой. – Вот там настоящий рай». Если усадьба хоть на минутку навеяла кому-то мысли о райских кущах, значит, сотрудники музея постарались. И это уже неплохо.
На открытие международного театрального фестиваля «Мелиховская весна» не поехала сознательно: после того, как там однажды вручили режиссерам дохлую рыбу в виде «подарка», я стараюсь избегать подобных зрелищ. Но от рассказов зрителей никуда не денешься. А они единодушно отметили блестящее, – как, впрочем, и всегда, – выступление заслуженного артиста Российской Федерации Юрия Голышева, украсившее церемонию открытия фестиваля. Он, – мастер художественного слова, – не только читает, но и сам говорит интересно, поднимая профессиональную планку любого мелиховского театрального события.
Вот и на этот раз Ю.И. Голышев не просто великолепно прочитал остроумный рассказ Чехова «Глупый француз», но и отметил глубину любого, кажется, случайного замечания писателя. Откроем «Записные книжки» Чехова, представляющие собой свод использованных и не использованных творческих записей. И мы найдем будто о сегодняшнем дне оброненную фразу: «Мне противны: игривый еврей, радикальный хохол и пьяный немец».
Если серьезнее говорить об украинских мотивах у Чехова, то вспоминается его письмо А.Н. Плещееву от 9 октября 1888 года, в котором писатель поднимает тему украинофильства (в другом письме Чехов даже говорил о «хохломании»). Он пишет о хозяевах именья под Сумами, где летом жили Чеховы: «Павел Михайлович «Линтварев» умный, скромный и про себя думающий парень, никому не навязывающий своих мыслей. Украйнофильство Линтваревых – это любовь к теплу, к костюму, к языку, к родной земле. Оно симпатично и трогательно. Я же имел в виду тех глубокомысленных идиотов, которые бранят Гоголя за то, что он писал не по-хохлацки, которые, будучи деревянными, бездарными и бледными бездельниками, ничего не имея ни в голове, ни в сердце, тем не менее, стараются казаться выше среднего уровня и играть роль, для чего и нацепляют на свои лбы ярлыки…».
Звучит так, как будто сегодня написано…
Подчеркну, что слово «хохол» никогда не имело у Чехова ругательного оттенка, и, прежде всего, он применял его к себе и своей семье. Например, он писал: «Мать и батька, как дети, мечтают о своей Хохляндии» (февраль 1888 г.). Или: «Живу я в усадьбе близ Сум на высоком берегу реки Псла (приток Днепра)… Вокруг в белых хатах живут хохлы. Народ все сытый, веселый, разговорчивый, остроумный. Нищих нет. Пьяных я еще не видел, а матерщина слышится очень редко, да и то в форме более или менее художественной…» (май 1888 г.). Или: «В моих жилах течет ленивая хохлацкая кровь…» (декабрь 1888 г.). Или: «...Хохландия милая страна. Меня манила обворожительная мысль – засесть у себя на хуторе и жить в нем, пока живется...» («Именины», 1887 г.)…
Используя эти и другие подобные цитаты на Украине к 150-летию Чехова развернули «кампанию по приданию Чехову статуса национального украинского писателя», называли Антона Павловича «украинским писателем, писавшим по-русски». К этому можно было бы относиться с юмором (так и относились). И если бы не нынешние события, то и не придали бы этим националистическим изломам никакого значения. Жизнь показывает, что национализм никогда не бывает безопасным. Вспоминаются слова самого А.П. Чехова:
«Национальной науки нет, как нет и национальной таблицы умножения; что же национально, то уже не наука».
***
В городе Чехове (в центре «Дружба») показали один фестивальный спектакль. Это был «Вишневый сад» знаменитого Нижегородского государственного академического театра драмы имени Горького – театра, образованного более двух веков назад. Рекламы спектакля в городе было не видно и не слышно, но публика, как ни странно, пришла: более половины зала заполнила (в целом, это гораздо больше людей, чем могут вместить мелиховские залы).
«Вишневый сад». Обычно все представление вращается вокруг Раневской. У нижегородцев иначе: в этом спектакле все равны. Даже костюмы Раневской не слишком отличаются от платьев ее родной и приемной дочери – Ани и Вари. Разве что юбка подлиннее, со шлейфом, но материя та же. Роскошного кружева, в котором блистала Ольга Книппер, нет и в помине. «Сейчас, когда в России так много агрессии, мне хотелось бы подчеркнуть присущее Чехову отсутствие авторского осуждения или оправдания персонажей», – говорил режиссер Валерий Саркисов. И это ему удалось. В спектакле нет «плохих» или «хороших» героев. Нет даже разделения на главных героев и «эпизодических лиц». Каждый по-своему интересен и важен.
Может быть, именно поэтому спектакль кажется таким актуальным. За мной сидели обычные зрители, хоть и живущие в Чехове, но далеко не «чеховеды» – не специалисты по Чехову. Они спрашивали: «Неужели Чехов правда так написал?» – и сделали самый правильный вывод: «Надо перечитать!»
Порой реплики героев звучали так, будто мы, сами того не заметив, включили радио или телевизор. Только чуть-чуть (без нажима) смешнее:
– Не могу одобрить нашего климата. Наш климат не может способствовать в самый раз… (Епиходов).
– Не надо принимать медикаменты… От них ни вреда, ни пользы… (Симеонов-Пищик).
– Голодная собака верует только в мясо. Так и я… Могу говорить только про деньги… (он же)
– За границей все давно уж в полной комплекции… Если опять поедете в Париж, то возьмите меня с собой, сделайте милость. Здесь мне оставаться положительно невозможно… Страна необразованная, народ безнравственный, притом скука… (лакей Яша).
– Ежели девушка кого любит, то она, значит, безнравственная… Ведите себя прилично, тогда не будете плакать… (он же).
– Есть только грязь, пошлость, азиатчина…У нас нет определенного отношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на тоску и пьем водку… Надо сначала искупить наше прошлое… (Петя Трофимов).
– Перед несчастьем тоже было: и сова кричала, и самовар гудел бесперечь. – Перед каким несчастьем? – Перед волей…. (Фирс).
– Дачник через двадцать лет размножится до необычайности… (Лопахин).
– Эй, музыканты, играйте, я желаю вас слушать! Приходите все смотреть, как Ермолай Лопахин хватит топором по вишневому саду… Музыка, играй отчетливо… (он же).
И так далее, и тому подобное…
***
У Чехова много рассказов, посвященных театру. Однажды липецкие артисты уже показывали инсценировку юмористических рассказов Чехова о театре. На этот раз тема спектакля Липецкого государственного академического театра драмы им. Л.Н. Толстого с загадочным названием «Ангел Ч» была иной: театральные интриги, продажность, предательство, одиночество в театре, да пожалуй, и вообще в жизни. «С моей стороны – абсолютно сознательный выбор одной из ключевых чеховских тем, а именно – трагического существования в театре. Этот груз лежит бременем на моей душе…» – писал режиссер спектакля Владимир Дель.
«Бумажник». Три странствующих актера – Смирнов (Владимир Авраменко), Попов (В. Болдырев), Балалайкин (С. Денисов) нашли бумажник. Целуя и расхваливая друг друга, причитая: «Голубчик мой милый, драгоценный мой, миляга, любимый мой, ангел, душка…», а за глаза думая: «Это бездарности, свиньи в ермолке, тупицы,… бездарны и глупы, как эта шпала…» – актеры из-за найденных денег друг друга поубивали. «Если мы в самом деле убьем его, то он сам же будет благодарить нас, милый ты мой, дорогой… А чтобы ему не так обидно было, мы в Москве напечатаем в газете трогательный некролог. Это будет по-товарищески».
Еще недавно я восприняла бы эти слова, как гротеск, как черный юмор, но после того, как моя подруга из Одессы написала, что погибшие в Доме профсоюзов сами себя подожгли… Боюсь, что реальная жизнь оказывается страшнее любого самого черного юмора.
В «Детворе» ребятишки играют в лото. Сколько забытых нами прозвищ имеют цифры в этой игре: 7 – кочерга, 11 – палочки, 77 – Семен Семеныч, 90 – дедушка, 28 – сено косим. Вроде бы играют невинные детки, но и здесь уже присутствуют азарт и жадность, зависть и финансовые соображения…
Для грустного рассказы «Панихида» найдено выразительное изобразительное решение. Рядом с лежащей покойницей спорят разгневанный священник и лавочник, написавший в записке, поданной на проскомидию: «За упокой рабы божией блудницы Марии». Так лавочник называет свою покойную дочь – «актерку». Он с тупым недоумением слушает объяснения священника: «Твоя дочь известная артистка была. Про ее кончину даже в газетах печали…», – и не понимает его увещеваний. Для отца умершая дочь-актриса так и остается «блудницей»… Звучали фрагменты из нескольких рассказов Чехова («Актерская гибель», «Калхас» и др.) Что только ни происходило на сцене? Тут тебе и адский дым, и ангел с деревянными крыльями (В. Михеев), и страшные маски, и танцы с чемоданами. Звучали то украинская песня, то молитвенный напев, то текст Чехова читался в стиле рэп, как ритмичный речитатив. Это было уж совсем не обычно, но все так органично сливалось в единое действо, так переплеталось и перекликалось, что не вызывало никакого отторжения или даже сомнения.
Закончился спектакль монологом несчастного чеховского Ваньки, отправляющего письмо на деревню дедушке. Артисты, читая его, прятались за металлическими спинками кроватей, и возникло ощущение тюрьмы, клетки, в которой заключены герои Чехова… А вместе с ними и мы все…
***
На фестивале ждали спектакли из Одессы и Львова. Театры из этих городов приезжали в Мелихово много лет. Львов – чуть не 15 раз, Одесса – трижды. На этот раз, как сказал художественный руководитель Мелиховского театра «Чеховская студия» Владимир Байчер (в этом году мелиховский театр показывал один из лучших своих спектаклей «Психопаты»), «в жизнь вторглась политика». И если обычно в таких случаях спектакли отменяют «по техническим причинам», то в Мелихове решили поступить иначе: доказать, как дорожат устроители фестиваля творческими и дружескими связями. У каждого из этих театров в Мелихове был свой зритель. Зрители, не сдав билеты, пришли и на этот раз: «Не разделить единое целое на две кровавые части», – говорил Байчер.
Показывали в записи фрагменты спектакля Одесского академического русского драматического театра «Уездная канитель», который ставился специально для Мелихова. Перед показом выступил режиссер Алексей Литвин, поставивший в Одессе почти все пьесы Чехова. Его выступление было по-настоящему драматичным. Как описать человека, на котором лица нет, его узнать было не возможно.
А.А. Литвин цитировал слова из романа известного еврейского писателя и публициста Владимира Жаботинского «Пятеро»: «Неуютно стало в Одессе. Я не узнавал нашего города, еще недавно легкого и беззлобного. Ненависть его наводнила, которой никогда, говорят, не знала до того метрополия мягкого нашего юга, созданная ладной и влюбленной хлопотнею, в течение века, четырех мировых рас. Вечно они ссорились и в голос ругали друг друга то жульем, то бестолочью, случалось и подраться; но за мою память не было настоящей волчьей вражды...». Жаботинский писал о годах революции и гражданской войны. И можно ли было подумать, что «волчья ненависть» когда-то вернется в Одессу?
Все мы следим за одесской трагедией, которая для части населения превратилась в «торжество». Видели кадры, на которых два юных создания – девушка и юноша – сгорели, обнявшись так крепко, что разделить их после смерти, было невозможно. Слышали хихикающие комментарии шарящих по карманам «победителей»: «а это Ромео и Джульетта…». Ужас заглушал все мысли. Взгляд режиссера оказался особенно острым:
– Эти Ромео и Джульетта стали символом современной Одессы. Я поставил в Одессе 27 спектаклей, а сейчас я просто болен, не могу слышать в свой адрес: «оккупант», не могу говорить, – и все-таки он говорил…

Автор: Ольга Авдеева.